Русская Складь

— А скажи-ка мне, Илюша, — молвил Добрыня Никитич, поглаживая бороду, что смолоду не знала бритвы, — слыхал я, будто скоро, окромя буржуинского кампектера, будет у нас и на родной мове Диво-Дивное — Машина. Не какая-то растреклятая неправославная шайтан-машина, а нашинская, на железе булатном, из чернозёмов наших выплавленная. И станет она былины слагать да арифметики такие вычислять, что супостатам треклятым, Шапоклякам заокеанским, и во сне не привидится.

— Брось ты эту затею, Добрынюшка, — усмехнулся Илья Муромец, поправляя на могучем плече петлю от щита. — Трескотнёй тщедушной пусть всякие скорописцы занимаются, а нам с тобой — дело ратное. Вот давеча, с неделю назад, напустили на нас супостаты целый рой жужжальников — дронов, по-ихнему. Мелкие, зубастые, брызжут огнём, кружат, как осы в баню надысь. А главное — заразу в себе несут: глянут на тебя объективом, и тут же в планшет тебя зарисуют, а там уже и наводка на «Хаймарс» готова. Паскудство, одним словом.

— И что ж ты? — спрашивает Добрыня, а сам ус в кулак посмеивается.

— А то, — молвит Илья. — Выхватил я из-за спины «Косаря» — новую нашу разработку, по последнему слову техники, да не буржуйской, а самой что ни на есть кованой премудрости. Размахнулся — и как полоснул по этому рою! А они, жужжальники окаянные, — в рассыпную, да не тут-то было. Потому что в «Косаре» главный секрет, Добрыня, не в оптике и не в дальнобойности.

— А в чём же? — шёпотом спросил Добрыня, хотя вокруг, кроме ворон и старого дуба, никого и не было.

— А в том, — тихо, но веско ответил Илья, — что на стволе, сокрыто под воронением, вырезаны руны древнеславянские. Не «семь сорок», не «фугас-три», а «ОТТОЛЕ — ДОСЮЛЕ» да «НЕ ПЕРЕЙДИ». Как резанет такое оружие — у дрона не только платы вылетают, но и сама воля к полёту пропадает. Потому что, брат, технология технологией, а слово, сказанное на своей земле и своим языком, — броня покрепче любой керамики.

— И что, всех покосил? — глаза у Добрыни загорелись.

— До единого, — усмехнулся Илья. — Последний, слышь, жужжальник как увидел руну «РАЗ», так сам на сосну залез и оттуда белым флагом запищал. А мы с Алёшкой потом сидим, починку ведём. Он, Попович наш, ещё сказал: «Вся их наука, — говорит, — на латынецкой речи накалякана: „инпут", „аутпут", „процессор" да „коннектор". А ты её, родную, скажи: „ОБОРОТЕНЬ", „ПОЛЮСЬЕ", „ЗАРЯД-ТРАВА" — и любая матрица задумается. Потому как в нашем языке вековая сила течёт, а в ихнем — одна бухгалтерия».

— Ну, Илья, — поклонился Добрыня, — просветил ты меня. Пойду-ка я к кузнецам нашим, пусть мне тоже не «винтовку», а «свистопляску с прищуром» выкуют. И руну «ДОКУДА» на затворе прорежут. А эти ваши Дива-Дивные, — отмахнулся он, — пусть лучше сами скажут: «С нами Бог и родная руна!» — и всё само сложится. Потому что, брат, не в процессорах счастье, а в том, откуда ветер дует и за кого крест кладёшь.

И пошли они рубиться с супостатом — со смехом, с молитвой и с такой хитростью, что западные боги-инженеры только в ладоши хлопали, не понимая, как это на железе, которое ещё вчера сохой пахало, вдруг загораются буквы, что и апостолы не все разобрали. А разобрали бы — перекрестились бы молча. И было то оружие сильнее любого «Стингера», потому как имя ему — Русская Складь.

Выехали как-то Илья с Добрыней в чисто поле — размяться, щитами побряцать, супостата поискать. Глядь — а на пригорке сидят двое. В простынях, сандалии на босу ногу, в руках свитки. Лысый и бородатый. Сократ с Платоном, собственной персоной.

— О, — говорит Добрыня, усмехаясь, — наши старые знакомые. Опять пришли мудростью делиться? Или опять в древлян рядиться?

Сократ поднимает палец, важный такой:

— Нет, витязи. На этот раз — честный спор. Вы говорите, что ваша «Складь» сильнее нашего Логоса. Но давайте проверим логикой. Чистой, греческой логикой.

— Давай, — Илья слез с коня, прислонился к берёзке. — Только ты, Сократушка, не обижайся. Логика ваша — она как решето: воды не держит, а дырок много.

Платон выступает вперёд, свиток разворачивает:

— Вот вам, русичи, загадка от самого Аристотеля (царствие ему небесное, хотя он наш, греческий, так что, наверное, Орфей его встретил). Слушайте: «Что есть человек?»

— Ну, — Добрыня плечами пожимает, — человек и человек. Две ноги, две руки, голова. Что тут загадывать?

— А вот и нет! — Платон аж подпрыгивает от радости. — Аристотель сказал: «Человек есть животное о двух ногах, лишённое перьев».

Тишина. Вороны каркают. Где-то вдали дрон пролетел, но быстро убрался — понял, что здесь сейчас такое начнётся.

— И что? — Алёша Попович вылезает из-за куста, где до этого спал. — Две ноги, без перьев? А я вам, мудрецы, такую загадку загадаю: приходит ваш Аристотель на базар, видит — ощипанный петух стоит. На двух ногах, без перьев. И что? Он тоже человек, по-вашему?

Сократ с Платоном переглядываются. Краснеют. Потому что они эту историю знают. Это ж Диоген, собака-философ, принёс на лекцию ощипанного петуха и сказал: «Вот вам, Платон, „человек по Аристотелю"».

— Ну, — мямлит Платон, — это был… э-э-э… риторический приём.

— Риторический приём? — Илья аж крякнул. — Слушай, учёный. Если твоя логика ощипанного петуха за человека принимает, то какая же это логика? Это, брат, курам на смех. Буквально.

Добрыня давай хохотать, аж за бока схватился:

— И после этого вы нас учить уму-разуму лезете? У вас один приличный философ во всей Греции и был — Диоген. И то потому, что он из бочки не вылазил. Сидел себе в бочке, оливки жевал и русичей не учил. Потому что умный был. Понимал: лезть к чужому народу со своей логикой — это как учить рыбу летать. Смешно и бессмысленно.

Сократ обиженно поджимает губы:

— Но Логос! Порядок! Мы дали миру науку! Без нас не было бы ни математики, ни физики, ни…

— Ни дронов? — перебивает Алёша Попович, прищурившись. — Ни этих ваших жужжальников, которые теперь по вашим же головам летают и «Хаймарсами» наводятся?

Платон замолкает. Сократ тоже.

— А давайте, — продолжает Алёша, подходя ближе, — я вам историю расскажу. Короткую. Вы, греки, придумали логику. Потом пришли римляне. Они вашу логику взяли, наложили на своё право, на свои легионы — и получилась империя. А потом эти римляне пришли к вам в Грецию и сказали: «Спасибо за логику, дядьки. А теперь — вон отсюда. Мы тут теперь главные умники».

— Это было давно, — бормочет Сократ.

— А недавно? — Илья встаёт в полный рост. — А теперь кто кого? Вы, греки, со своим Логосом, с идеями, с математикой, создали базу для всяческих искусственных интеллектов. Для компьютеров, для дронов, для «Стингеров», для «Хаймарсов». А эти самые интеллекты теперь, слышь, наводятся на кого? На нас? Нет. На вас тоже. Потому что у заокеанских Шапокляков своя логика: «Кто дал нам инструмент — того и бьём». И вы, греки, — первые в очереди. После нас, конечно. Но вторые — вы.

— Так что, — подводит черту Добрыня, — ваша логика, она как палка. Можно ей кочерыжку из грядки достать, а можно по лбу получить. Вы получили — от римлян. Потом от турок. Потом от итальянцев. Потом от немцев. И каждый раз думали: «Ну, сейчас-то мы их научим уму-разуму». А выучили только тому, что ум — он без разбора. Кого обучил — тот тебя и победил.

Сократ открывает рот, закрывает. Платон смотрит в свиток, но буквы там, кажется, расплываются.

— Что же нам делать? — тихо спрашивает Сократ.

— А ничего, — усмехается Илья. — Идите домой. В Грецию. Сажайте оливки. Разводите осьминогов. Пейте своё вино, но не сильно, а то опять в философию ударит. И не жужжите нам тут в уши.

— Не учите нас, — добавляет Алёша. — Потому что мы, русичи, как та бочка Диогенова: сами внутри сидим, сами свой свет видим, и нам не нужен грек из Афин, который будет нам объяснять, что «человек — это без перьев».

— А если очень хочется поучить? — не унимается Платон.

— Тогда, — Добрыня достаёт флягу с огненной водой, — мы вам нальём «Булата-полугара». Хлопнете — и сами себя забудете. А вместе с собой — и всю свою логику. И станет тихо. И хорошо. И только море шумит, и оливки падают в траву.

Сократ и Платон встают, молча кланяются (уже без пафоса), и уходят. По дороге Сократ оборачивается:

— А Диоген… он действительно был лучше нас?

— Был, — кричит Алёша. — Потому что умный человек в бочке сидит не от гордости, а от ума. Чтобы его никто не трогал. И другим не мешал. А вы, греки, всю жизнь лезете. То к нам, то к римлянам, то к туркам. И каждый раз получаете. И всё равно лезете.

— А когда перестанете?

— Когда поймёте, — говорит Илья, — что не всё измеряется логикой. Есть ещё земля. Есть ещё род. Есть ещё «ГОЙ», который делает. И есть бочка Диогенова, в которой тихо и уютно. И ни одного дрона.

Сократ вздыхает. Платон сворачивает свиток. И они исчезают в мареве, похожие на двух пеликанов, которые забрели не туда.

А Илья, Добрыня и Алёша ещё долго сидят, ржут над ощипанным петухом и пьют за Диогена. Который, хоть и грек, а по сути — почти наш. Потому что из бочки, слышь, всех видно. И умных, и глупых. И своих, и чужих. И тех, кто лезет, и тех, кто просто живёт.

— За Диогена! — говорят богатыри.

— И чтобы никакой «логос» не мешал нам растить детей, пахать землю и при случае навалять супостату так, чтобы ему его же логика на выходные встала поперёк горла.

Так и живут. Смеются. И греков не трогают. Пока те не лезут.

А полезут — есть «Косарь». Есть руна «ДОКУДА». И есть загадка про ощипанного петуха. Которую ни один искусственный интеллект не разгадает. Потому что он, супостат, в перьях ещё. Или без перьев — но тогда он уже человек. А человеку, даже самому умному, иногда полезно просто заткнуться и пойти сажать оливки.

Сеча утихла. Поле, усыпанное стрелами да обломками нагаек, дымилось неспешно. Илья Муромец сидел на опрокинутом возу, Добрыня Никитич правил сломанный шлем, а Алёша Попович, размерённый боем, жевал кусок сала и глядел на звёзды.

— Ну, Илюша, — молвил Добрыня, не поднимая глаз от заклёпок, — всё же покоя мне не дают слова мужей греческих. Сократ с Платоном — они ж не сдуру приходили. Может, и впрямь наша сила не токмо в Земле-Матушке да в руне «ДОКУДА», но и в Логосе ихнем? Может, мы без греков — как без компаса в море?

Илья крякнул, перевернул супостата ногой — тот для приличия охнул и затих.

— Эх, Добрынюшка, — сказал Илья. — Логос — он как булат добрый: и режет здраво, и точиться любит. Но скажи мне: много ль ты видел греков, которые свой Логос до конца доточили? Они ж его, слышь, придумали, а римляне в железо оковали. Римляне ушли — византийцы в парчу завернули. Пришли турки — они Логос в Коран перелицевали. Носится он по миру, как перекати-поле, а где прижился — там и обрезали под свою мерку.

Алёша Попович жевать перестал, поднял палец:

— А ты спроси у грека: «Что есть истина?» Он тебе три часа доказывать будет, что истина — это не ложь. А ты в это время без обеда останешься, и враг тебя с фланга обойдёт. Хорош Логос в академии, а в чистом поле… — Алёша хлопнул по рукояти меча, — он, брат, советник, а не главнокомандующий.

Добрыня усмехнулся, но не сдавался:

— А как же арифметика? Как же геометрия? Без них и «Косаря» не сковать, и дрона не сбить.

— А никто не спорит, — Илья встал, размял плечи. — Греки — молодцы. Мы у них и грамоту брали, и веру, и меры весов. Только вот что, Добрыня: пришли к нам греки, научили нас, как избу рубить по-правильному, а мы избу срубили — и сами в ней жить стали, а греки ушли в свою жару, оливки жевать. Логос их остался, да только пророс он у нас не кипарисом, а берёзой. Потому что земля другая.

— И ветер другой, — добавил Алёша, жуя. — У них ветер с моря, солёный. А у нас — с полей, ржаной. И от этого, брат, даже самые правильные слова иначе звучат.

Про Тугарина и про башмак крестоносцев

Тут из-за куста выкатился половецкий хан, которого они давеча приложили, но не до смерти. Встал на колени, бороду отряхнул.

— О, — сказал Добрыня, — живой. А мы тебя, Степан Кузьмич, уже оплакали.

— Не Степан я, — прохрипел половец, — а Тугарин, мать вашу. И не добили вы меня, потому что не по-рыцарски это.

— А мы не рыцари, — усмехнулся Алёша. — Мы витязи. Рыцарь, он сначала три молитвы прочитает, потом тебя копьём — и то в спинку, чтоб не видел. А мы — в лоб. По-свойски.

Тугарин плюнул кровью, уселся на пенёк:

— Ладно. Скажу вам, русичи, правду, за которую меня в степи порвали бы. Мы, половцы, — такие же, как вы. Только вы на запад глядите, а мы на восток. Вы крестились, мы — в небо молились. Но у вас, — он обвёл рукой поле, — и берёзка есть, и слово твёрдое, и Илья с Добрыней. А у нас — одна зола да лошадиный пот. И Чингисхан уже на подходе.

Илья нахмурился:

— Про Чингиса не шути, Тугарин. Это не твой хан с кибиткой — это, брат, сила, которая не Логосом живёт, а Ясой. Там каждая руна не «ОТТОЛЕ-ДОСЮЛЕ», а «ПОВИНУЙСЯ ИЛИ УМРИ». И арифметика у них простая: «Сколько голов срезал — столько и душ в раю». И вот, Добрыня, — повернулся Илья, — теперь ответь мне: где наш Логос против этой лавины? Логос говорит: «Посчитай, взвесь, аргументируй». А Чингис не считает. Он просто идёт. И если бы мы не стояли между ним и греками с римлянами — кто б первый на колени встал? Греки? Ага, щас. Они б ему «диалектику» включили, а он б им — башку с плеч. И Логос бы кончился.

— А вот вы, — Тугарин вдруг оживился, — вы другое дело. Вы и с Чингисом дрались, и с нами, и с немцами. Вы, как тот мужик на распутье: «Налево пойдёшь — Логос найдёшь, направо — Ясу, прямо — смерть». А вы всё время прямо шли.

— Потому что, — Алёша встал и подошёл к Тугарину, — прямо — это дом. А налево-направо — это гости. Гостей мы уважаем, но ночевать они уходят. Даже греки.

— А крестоносцы? — спросил Добрыня. — Эти-то зачем к нам лезли?

Илья аж засмеялся басом:

— Крестоносцы, Добрыня, это вообще цирк на колёсах. Пришли в латах, с крестами, с папой в кармане. Говорят: «Мы вас, схизматиков, в истинную веру обратим и гроб господень отобьём». А мы им: «Мужики, вы бы сначала дороги у нас починили, а потом про гроб говорите». Они не поняли. Ну и получили по шеям — от нас, от половцев, от погоды, от комаров. А потом ушли в свои замки и там же долго думали: «Почему русские не хотят быть как мы?»

— А почему? — спросил Тугарин.

— А потому, — Алёша поднял с земли крестоносный шлем, пнутый конём, — что их башмак нам мал. Они живут по правилу: «Мой дом — моя крепость, а твой — пристройка к моему». А у нас — «Земля общая, беда общая, и если ты не выручишь — завтра твою крепость сожгут». У нас, брат, не Логос и не Яса. У нас — круговая порука с берёзовым прищуром.

О Востоке, Западе и русском посередине

Добрыня задумался, почесал затылок:

— Выходит, мы — как тот скиф, которого греки боялись, а персы не понимали, а мы просто жили?

— Выходит так, — кивнул Илья. — Мы от греков взяли слово, от византийцев — веру, от татар — счёт на пальцах и умение отступать, чтобы потом наступать, от половцев — степную тоску, от немцев — упрямство. Всё это в наш котёл упало, перемешалось на огне из берёзовых дров — и получилась Складь. Её ни на греческой логике не сваришь, ни на татарской нагайке не высечешь.

— И что, — Алёша подбросил в костёр сушняк, — мы теперь такие одни?

— Не одни, — Илья погладил бороду. — Мы — такие, как степь: широкая, и ветер по ней гуляет разный. То с запада повеет — мы латынь учим. То с востока — мы коня седлаем. А то сверху — и мы крестимся. Но корни наши, Добрыня, — не в Афинах и не в Каракоруме. Корни — в этом поле, в котором мы сейчас сидим. Поле не спрашивает, кто ты: грек, половец, крестоносец или татарин. Поле говорит: «Паши или умри. Но если пашешь — паши честно, а если умираешь — умирай так, чтоб тебя помнили».

Тугарин вдруг заплакал. Тихо, по-мужски.

— А у нас, — всхлипнул он, — такого поля нет. У нас — одна пыль.

— Так оставайся, — сказал Алёша. — Перекрестись, имя возьми, борону научись чинить. Будешь не Тугарин, а Степан Кузьмич. А мы тебе руну «ДОКУДА» на пояс вырежем. Чтобы знал, где твоя земля кончается — и где начинается чужая.

Тугарин — Степан Кузьмич — вытер слёзы полой халата.

— А греков-то жалко, — сказал он. — Умные ведь мужики.

— И не жалко, — ответил Добрыня. — Мы их не гоним. Мы их на постой зовём. Пусть приходят, Логос свой читают, циркуль показывают. Но только пусть помнят: в нашей избе, братцы, хозяин — не философ, не хан, не рыцарь. Хозяин — тот, кто на печи лежит с утра, а к вечеру пол-орды положил и ещё крестоносцу башмак вернул со словами: «Твой маловат будет. Возьми у половца — у них нога пошире».

Эпилог у берёзы

Костёр догорал. Тугарин — уже почти Степан — спал, укрывшись попоной. Алёша точил стрелу и напевал что-то про «коннектор проклятый». Добрыня смотрел на звёзды.

— Илюша, — спросил он тихо, — а как же те Дива-Дивные, Машины наши? Они где в этой картине?

— А они, — Илья зевнул, — они, брат, как ребёнок малый. У них ни Логоса нет, ни Ясы, ни поля. Они без нас — железки. А мы в них душу вдунем — рунами, словом, вздохом полевым. И тогда, Добрыня, они не «искусственным интеллектом» станут, а помощником ратным. И будет им не «инпут» с «аутпутом», а «ПРИМИТЬ-ОТДАТЬ» да «ПОЛЮСЬЕ-ЗАРЯД». И поймут тогда заокеанские Шапокляки, что не в процессорах счастье.

— А в чём?

— А в том, — Илья закрыл глаза, — что посередине жить — значит видеть всех. И грека, и половца, и татарина, и немца. И каждому сказать: «Ты мне брат. Но земля эта — наша. И порядки здесь — от берёзы и от сохи. Хочешь сидеть рядом — сиди. Хочешь учить — учись сначала молчать».

И заснули богатыри под звёздным небом, и снилась им одна картина: стоит посреди поля изба, в избе печь, на печи Диоген с фонарём, рядом Сократ с циркулем, Тугарин с нагайкой, крестоносец с башмаком, а Илья Муромец всем им разливает чай из самовара и приговаривает:

— Ну вот и ладушки. Всем места хватило. А кто не уместился — тот, видать, с неба упал. А с неба, братцы, к нам только звёзды падают. И те — в чисто поле. Чтобы мы их собирали и желания загадывали. Например: «Чтоб Логос был, но не душил. Чтоб Яса была, но не ломала. Чтоб Складь наша — как пирог: и с греческой начинкой, и с татарским салом, и с половецкой тоской, и с немецким сыром. А сверху — берёзовой веточкой. Потому что берёза, она одна. Как и мы».

Костер прогорел почти до углей, жарко дыша в самое небо. Алёша Попович, который всё это время сидел тише воды ниже травы, вдруг поднял голову. Глаза у него были мутные, как у человека, который только что выбрался из глубокого омута.

— Илюша, — сказал он сипло, — а ведь мне сон привиделся.

— То-то ты, Попович, притих, — усмехнулся Добрыня, протягивая ему флягу. — Обычно ты первый в спор лезешь, а тут… Напугали тебя греки, что ли?

— Греки — что греки, — Алёша отхлебнул, поморщился и вдруг заговорил быстро, словно боялся забыть. — Снилось мне, будто я не у костра сижу, а парю над Землёй, как коршун. И вижу: пролетела тыща лет. А то и две.

Илья Муромец, который как раз правил булатный наконечник стрелы, поднял бровь:

— Ну и что ж ты там углядел, сокол?

— А то, — Алёша понизил голос. — Что латынь кончилась. Совсем. Как дым. Говорят на ней разве что в одной конторе, у папы римского, да и то по праздникам. А вместо неё пришёл язык неведомый. Смесь германского корня, французской сладости и латинской выхолощенной скорлупы. Английским кличут.

— Англы, — кивнул Добрыня. — Племя такое. С ютами вместе через море переплывали. Мы их ещё при Владимире Красное Солнышко недолюбливали. Норовистые.

— Вот-вот, — Алёша зашевелил угли прутиком. — Только теперь эти англы — вместе с франками и прочими саксами — устроили себе такую махину, что и римлянам не снилось. Островами правят, морями командуют. А потом и вовсе за океан перекинулись. И назвались… преемниками Рима.

Тут в костре громко хрустнул сучок. Все обернулись.

Немчин-рыцарь, которого звали Ганс фон Штерн, до этого сидел смирно, поджав губки и перебирая чётки. Его шлем, пробитый в трёх местах, валялся рядом. Услышав про преемников, он вдруг поднял палец и важно изрёк:

— Imperium sine fine? Рим… он всегда… как гриб. Корни под землёй, а шляпка — новая каждый раз.

— Ты, Ганс, помалкивай, — буркнул Илья. — Твои предки тогда ещё даже варёной репы не ели, а туда же — про империю рассуждать.

Но Алёша мотнул головой:

— Нет, погоди. Он дело говорит. Во сне мне один голос шепнул, что многие через тыщу лет будут все войны считать… гражданскими. Дескать, была одна большая Римская империя, а потом она развалилась на куски, и все эти куски — Германия, Франция, Англия, даже Русь — они всё это время друг с другом… ссорились внутри одной большой семьи.

Добрыня поперхнулся кумысом.

— То есть как — гражданскими? — пробасил он. — Это когда Наполеон на Москву прёт — это что, по-ихнему, брат на брата?

— А они так и скажут, — усмехнулся Алёша горько. — «Конфликт наследников римского проекта». И Гитлер, слышь, — туда же.

— Капут! — вдруг выкрикнул Ганс фон Штерн и тут же испуганно зажал себе рот рукой в железной перчатке.

Илья медленно повернул к нему голову. Немчин побледнел.

— Что ты сказал? — тихо спросил Муромец.

— Я… это… — залепетал рыцарь. — Голова. Шлем. Я про шлем. Вот здесь — трещина. Капут шлему. Совсем капут.

Алёша рассмеялся, да так, что ворон с дуба сорвался:

— Капут, говоришь? Это слово — оно не немецкое, хоть вы его и приватизировали. Оно — из латыни. Caput — голова. Кто с мечом к нам сунется, тому и капут не сносить. Сами себе вырыли, сами и попали.

— Ладно, — Илья вздохнул, достал из-за пазухи кусок сала, отломил половину и молча сунул Гансу. — Жуй. И слушай дальше.

Про видение Алёшино и про странного Комментатора

— И вот, — продолжал Алёша, глядя уже не на костёр, а куда-то сквозь него, — в самом конце того сна пришёл ко мне человек. Незнакомый, в одеждах простых, но с глазами такими… знающими. И говорит: «Передай Илье и Добрыне, что есть у меня одна догадка. Может, и бредовая, а может — самая суть».

— Кто таков? — спросил Добрыня настороженно.

— Комментатором событий назвался, — сказал Алёша. — Сказителем себя не мыслит, но… всякое бывает.

Илья отложил стрелу.

— Ну, выкладывай, что за догадка.

Алёша глубоко вздохнул:

— Он говорит: «Посмотрите, как устроен мир. Жило себе племя, всё по-честному. Вождь у них — выборный, и коли набедокурит — ответит головой. Потому никто особо в вожди не рвался. Хлеб — общий, земля — своя. И всяк знает: если соху сломаешь — сам и чини. А если медведицу с медвежатами тронешь до срока — на выселки пойдёшь, и никто не заступится».

— Так и было, — кивнул Илья. — Природа — она кормилица. Её не насилуют, с нею ладят.

— А потом, — Алёша продолжал, — пришли к нам из Царьграда с верой новой. И сказали: «Молитесь, братья, ибо тот мужик на кресте уже за вас пострадал. Все грехи ваши — прощены. Хоть сейчас режьте, хоть жгите — батюшка покадит, отмолит».

Тут Тугарин, который дремал у костра, поднял голову и вдруг встрял:

— Кумыс ек… — он ткнул пальцем в опустевшую пиалу и поглядел на Добрыню с такой тоской, что тот не выдержал — плеснул ещё. — А наш не так… Наш небо просит: «Ты, небо, дай солнца, а ты, земля, — травы. А мы — не тронем лишнего». А эти… пришлые… «всё можно» сказали.

— Вот именно, — Алёша кивнул. — И потекли деньги. Инвесторы, значит. Из-за бугра. На их капиталы нам понастроили церквей — чтобы грехи отмаливать, и дорог — чтобы товар возить, и денежку ввели единую. А сами говорят: «Работайте, братья. Мы — за порядком присмотрим». И присмотрели, — Алёша сплюнул в костёр. — Присмотрели так, что свои же князья в Забурчье наворованное вывозить стали, а простой люд — в три дуги гнуться.

— Государство, — медленно проговорил Илья, словно пробуя слово на вкус, — оно стало… чужое.

— Оно и есть чужое, — подтвердил Алёша. — У государства своя цель. У страны — своя. Страна хочет, чтобы люди жили, пахали, детей растили, инфраструктуру чинили. А государству, — он вдруг понизил голос до шёпота, — государству нужно, чтобы ты ишачил и не рыпался. И чтобы крайнего никогда не нашли. Назначенцы — они, брат, как тени. Нет на них управы.

Ганс фон Штерн, который до этого смачно жевал сало, вдруг замер и поднял палец:

— Bürokratie… У нас это тоже есть. Папская курия. Тоже — ни конца ни края. Кто писарь — тот и царь.

— Не перебивай, — осадил его Добрыня.

Про то, как страна расцветает, а государство бесится

— Дальше Комментатор рассказывал, — продолжил Алёша, — что бывает такая пора: страна вдруг распрямляется. Инфраструктуру строят, заводы — как грибы, люди сыты, в жилье не тесно. И вот тогда, слышь, у государства голова идёт кругом.

— Это почему же? — удивился Добрыня.

— Потому что сытый мужик не хочет воевать, — сказал Илья мрачно. — Сытый мужик хочет детей нянчить да яблони сажать. А государству сытый мужик — как кость в горле. Им нужен голодный, злой, чтобы за горсть чечевицы шёл на кого угодно.

— Точно, — Алёша поднял палец. — И тогда начинаются… договорники.

— Какие ещё договорники? — нахмурился Добрыня.

— А такие, — усмехнулся Алёша. — Непубличные. Не дай бог, кто проведает. Собираются в тишине разные… устроители. С одной стороны — наши, с другой — заокеанские Шапокляки. И договариваются: как бы народ свой с одной стороны обезжирить, но чтобы не взбунтовался? И как бы сделать так, чтобы он и дальше отрывал морду от грядки и шёл к станку на двадцать пять часов в сутки?

— А война? — спросил Илья тихо.

— А война, — Алёша развёл руками, — это способ. Локальная, глобальная — неважно. Когда кризис перепроизводства, когда заводы встают, когда мужик наелся и не хочет шевелиться — тогда нужен враг. И нужен… перезапуск.

— Какой перезапуск? — не понял Тугарин, который к тому времени уже почти освоился и даже начал кивать в такт.

— А такой, — Алёша показал рукой: рубанул воздух. — Территорию от людей чистят. И от инфраструктуры. Войной, мором, голодом — чем придётся. А потом на пепелище строят новый храм. На новых технологиях. И новый народ — послушнее. И всё сначала.

Добрыня побледнел.

— Это ж сколько же раз так было?

— Комментатор говорит, — Алёша вздохнул, — что за последнюю тыщу лет — трижды. А то и четырежды. И всякий раз устроители сидят далеко. На островах. Или за океаном. Чтоб их газон не потоптали.

— Газон? — переспросил Ганс, который вдруг заинтересовался.

— Да, — усмехнулся Алёша. — Газон. Который, слышь, уже пятьсот лет стригут и поливают. Шелковится, как шёрстка у персидской киски. И не дай бог, чтобы чья-то рабыня этот газон ногой задела или кровью залила. А то, что за океаном — люди горят, — так это, братцы, издержки производства. На то и капитализм, чтобы одни ели, а другие — убирали.

Илья Муромец медленно встал, подошёл к Гансу, наклонился и одним движением сдёрнул с него сапог. Немчин взвыл от неожиданности.

— Нога-то у тебя, Ганс, распухла, — спокойно сказал Илья. — Плохо дело.

Он поднял с земли башмак Тугарина — широкий, степной, с мягкой подошвой — и молча натянул рыцарю на больную ногу.

— Вот, — сказал Илья. — Носи. Свой-то, немецкий, маловат будет. А степной — в самый раз. Нога у вас, у западных, узкая, капризная. А у нас — широкая. Потому что мы по земле ходим, а вы — по мраморным полам.

Ганс открыл рот, закрыл. Посмотрел на башмак, потом на Илью.

— Danke? — неуверенно произнёс он.

— Не благодари, — махнул рукой Илья. — Лучше расскажи: как там у вас, в ваших замках, с этой самой бюрократией? Тоже крайнего не сыскать?

Ганс вздохнул тяжело, по-солдатски:

— Не сыскать, — сказал он. — У нас — император. У нас — папа. У нас — курфюрсты. А кто приказал сжечь ту деревню — никто не помнит. Писарь написал, писарь и ответит. А писарь… его уже нет. Съели волки.

Тугарин вдруг всхлипнул и, пользуясь тем, что все смотрят на немца, быстренько придвинул к себе флягу Добрыни.

— Кумыс ек, — шепнул он виновато. — Совсем ек.

— Пей уже, Степан Кузьмич, — махнул рукой Добрыня. — Всё равно с тебя какой вояка. Будешь у нас… агрономом.

Последняя руна

Костёр совсем угас. Только угли розовели в темноте, как глаза проснувшегося зверя.

— И что же нам с этим делать? — спросил Добрыня тихо. — Если и впрямь вся история — как качели: строй, сломай, перестрой, и везде — договорники за спиной?

Илья долго молчал. Потом достал из-за пазухи кусок бересты, обугленной с краю, и что-то на ней прочертил ногтем. Протянул Добрыне.

На бересте горела одна руна: «НЕ ЗАБУДЬ».

— Вот тебе и ответ, — сказал Илья. — Никакой Логос, никакая Яса, никакой капитализм с его «капутами» не победит, пока жива память. Пока дед внуку расскажет, как оно было. Пока сказители — пусть даже с оговорками, пусть даже со своими догадками — слова в бересту кладут. Комментатор этот, как его… пусть бает, что хочет. А мы послушаем. И своё присовокупим.

— А если и впрямь, — Алёша вдруг посмотрел на звёзды, — если впрямь через тыщу лет какой-нибудь умник скажет, что не было никакой Трои, а была лишь «гражданская война на территории бывшей римской»?

Илья усмехнулся и хлопнул ладонью по булатной рукояти «Косаря», где под воронением всё так же светилась древняя вязь: «ОТТОЛЕ — ДОСЮЛЕ».

— А мы ему ответим, — сказал Муромец. — Не словами. А делом. Потому что Русь — она не в свитках и не в циркулях. Она — здесь. В этом угле. В этой берёзе. В этом башмаке степняка, который немец надел, и — о чудо! — ему стало удобно.

Ганс, который действительно переступил с ноги на ногу и удивлённо крякнул, вдруг тихо сказал:

— Es passt… Подходит. Давно бы так.

— Вот и живи, — усмехнулся Добрыня. — И не лезь к нам со своим Ordnung. Мы сами разберёмся, когда пахать, а когда — «капут» устраивать.

И они заснули — все пятеро: Илья, Добрыня, Алёша, пьяный в стельку Тугарин-Степан и удивлённый Ганс в чужом башмаке. И снилась им одна картина: огромное поле, до самого горизонта. И посреди поля — изба. В избе — печь. На печи — Диоген с фонарём. Рядом — Сократ с циркулем. За столом — какой-то странный человек в простой одежде, с глазами, полными снов, которого никто из них не знал, но все почему-то назвали Комментатором. И он им что-то рассказывал. Тихим, спокойным голосом. Про капитал, про договорников, про то, как страна распрямляется, а государство — сжимается в пружину. И как важно помнить.

И над всем этим — берёза. Одна. И надпись на стволе, выжженная молнией:

«ДОКУДА — НАША ЗЕМЛЯ. ДАЛЕЕ — ТОЛЬКО ЗВЁЗДЫ».

А за звёздами — тишина. И больше ни одного дрона.