Русская Складь — 2

Сход был шумный, но не злой. Так, бывает, шумит река перед ледоставом — не от ярости, а оттого, что пора, и надо, и деваться некуда. Мужики стояли полукругом у околицы, бабы — поодаль, у плетней, дети — за спинами матерей. А в центре, на пригорке, между двумя берёзами — словно между двумя мирами, — стоял Докука. Руки связаны, голова опущена, а на лице — не страх, а тоска. Такая тоска, что даже собаки не лаяли.

Илья Муромец стоял в стороне, у телеги, и глядел не на Докуку, а куда-то в землю. Добрыня — рядом, бороду в кулак, чтобы не выдать, что и у него на душе кошки скребут. А Алёша Попович, самый молодой да горячий, вообще старался не смотреть — знал, что если посмотрит, то не выдержит и рванётся вперёд. А нельзя. Не потому, что запрещено, а потому, что так уж здесь заведено: община решает — община и исполняет.

— Ну что, Докука, — сказал старик-выборный, опираясь на клюку, — сам знаешь, за что. Шишкобой до срока. Взял ты у тайги то, что тайга ещё не отдала. А тайга — она ведь не указ, ей не скажешь: «Погоди, я только одну шишечку». Она — мать. А мать, она терпит, пока дитя неразумное, а как перестанет терпеть — сама накажет. Мы тебя наказывать не будем. Мы тебя просто отпустим. На выселки. До весны. А там — как тайга решит.

Докука поднял голову. Глаза мокрые, но не от слёз — от бессилия.

— Так ведь семья у меня, Прокопыч. Жена, дети малые. Как же они без меня?

— Семью твою община прокормит, — отрезал Прокопыч. — Не первый раз. И не в последний. Мы не звери. Мы — люди. Просто так надо.

И тут Докука сделал то, чего никто не ждал. Он упал на колени — прямо в снег, ещё неглубокий, но уже жёсткий, — и сказал тихо, но так, что услышали все:

— Простите меня, братцы. Я ведь не по злобе. Я по глупости. Думал — успею до срока, никто не заметит. А оно вон как вышло.

Старик вздохнул. Мужики переглянулись. Кто-то — кажется, кузнец Степан — отвернулся, утирая лицо. Дело было не в Докуке. Дело было в том, что каждый из них мог оказаться на его месте. Потому что все они были — община. Одна большая, не всегда разумная, но родная.

Когда Докуку повели на выселки — а выселки эти были верстах в пяти, в самой глухой тайге, в сторожке, где раньше жил таёжный обходчик, — Илья наконец поднял глаза. И сказал тихо, ни к кому не обращаясь:

— А помнишь, Добрыня, как мы с тобой конокрада ловили?

Добрыня усмехнулся краем рта:

— Какого? Того, что на Святки? Или того, что после Троицы?

— Того, что после Троицы. Лиходея.

— Помню, — кивнул Добрыня. — Как не помнить. Это ещё при дедах наших было. Он тогда у Гаврилы коня взял. Ночью, из стойла. Гаврила вышел утром, а стойло пустое. И он как завоет. Я думал — дом горит. А это он так воет. Потому что знал: без коня — всё. И пахать нечем, и в город не съездить, и дети малые — голодные. Конь — он ведь не скотина. Он член семьи.

— Ага, — Илья кивнул. — И пошли мы всем миром. Не то чтобы искать — искать бесполезно, ушёл он. А пошли — предупредить всех. И ведь нашли, Лиходея этого. Прямо в лесу, у костра. Сидит, коня держит за повод, и сам плачет. Понимал, что творит. А остановиться не мог. Голод, долги — всякое там.

— И что тогда?

— А тогда собрался сход. Не такой, как сегодня, — тогда мужики были злые. Очень злые. И решили: судить его — не по закону, а по совести. Так, чтобы никто не сбежал от ответа. Взяли палки. И каждый — слышишь, каждый! — должен был ударить. Хоть раз. Потому что если ударил один — он и виноват. А если ударили все — то виноватых нет. Есть община. Есть круговая порука.

— И ты?

— И я ударил, — тихо сказал Илья. — И знаешь, что странно? Не было в этом злобы. Было что-то другое. Что-то древнее, как земля. Как будто мы не человека били, а беду изгоняли. Из него — и из себя. Потому что каждый из нас мог быть на его месте. И каждый — на месте Гаврилы. Мы били — и очищались.

— А потом что? — Алёша подошёл ближе, слушал жадно.

— А потом Лиходей остался, — сказал Илья. — Никто его не выгнал. Коня вернул. Гавриле — поклонился. И жил потом — долго. И детям своим наказывал: «Не бери чужого. А если возьмёшь — знай: не один ты будешь отвечать. Все будут. И от этого — стыднее вдвойне». Вот она, порука. Не наказание. Врачевание. Только горькое.

Алёша молчал. Стоял, смотрел на удаляющуюся телегу с Докукой. И вдруг побледнел так, что Добрыня схватил его за плечо:

— Ты чего? Попович, ты чего?

— Я вспомнил, — прошептал Алёша. — Я вспомнил сон. Мне снился сон. Давно. Ещё до того, как мы греков встретили. Снилось мне, будто я парю над землёй, как коршун. И вижу: пролетело много лет. Много-много. И на Руси нашей — всё изменилось. И круговая порука — та самая, которой мы Лиходея судили, — стала не щитом, а сетью. Не от чужих защищать. А — своих ловить.

— Как это? — нахмурился Илья.

— А так. Во сне я видел людей, которые приезжают из города. В мундирах. С бумагами. И они спрашивают: «Кто из вас делал то-то и то-то?» И люди — все! — молчат. И тогда главный из них — с усами, с орлами на пуговицах — говорит: «Не признаетесь? Тогда всех вас — на выселки. В Сибирь. До конца дней». И люди — пугаются. И начинают искать виноватого. Среди своих. И находят. И выдают. Потому что не хотят все — в Сибирь. Хотят — по одному. И так круговая порука — из защиты стала — удавкой. Своих же — душить. Чтобы чужой — не тронул. Но чужой — всё равно тронет. Потому что жадный. И потому что знает: мы теперь не община. Мы — каждый сам за себя. А раз так — нас не жалко. Нас — можно.

Добрыня побледнел. Илья — нахмурился. А Алёша продолжал — тихо, как будто и не с ними говорил, а с кем-то далёким:

— И видел я ещё вот что. Эти люди — в мундирах — они не сами пришли. Их прислали. Издалека. Из-за моря. Где сидят Шапокляки заокеанские, в высоких домах, с гладкими лицами, и говорят: «Эти русские — они дикие. Их надо — обобрать. А чтобы обобрать — надо разобщить. А чтобы разобщить — надо, чтобы они друг друга — боялись. Тогда они сами всё отдадут. И землю. И лес. И веру. И детей». И они — ждут. И они — смеются. Потому что знают: пока мы вместе — мы сила. А как порознь — мы пыль. И вот эту самую поруку — нашу, дедовскую, мудрую — они обратили против нас. Не для защиты. А для отъёма. И мы — сами, своими руками — стали эту петлю затягивать. Потому что забыли: порука — она для того, чтобы рядом стоять. А не для того, чтобы спину гнуть.

Тишина повисла. Даже вороны — и те замолчали. Алёша посмотрел на Илью. Илья — на Добрыню. Добрыня — на Докуку, которого уже почти увели.

— Сон это, — сказал наконец Илья. — Или — правда?

— Сон, — ответил Алёша. — Но сны — они ведь не просто так. Сны — они про то, что будет. Или про то, что может быть. Если мы — не очнёмся.

И тут Добрыня сделал то, чего никто не ожидал. Он пошёл за телегой. Догнал её. Остановил мужиков. И сказал громко:

— Погодите. Верните его.

Мужики остановились. Прокопыч нахмурился:

— Добрыня, не дело. Сход решил.

— Сход решил — сход может и передумать, — сказал Добрыня. — Мы — община. А община — она для того, чтобы вместе стоять. Не для того, чтобы одного — в тайгу. Докука — наш. Оступился — да. Но не чужой. Не злодей. Он шишку брал — не воровал. Не лиходейничал. Просто — глупый. И жадный. И мы его — накажем. Но — по-своему. Пусть две недели работает на общину. Дрова колет. Хлеб печёт. За скотиной ходит. И пусть все видят: он — с нами. А мы — с ним. Так и поруку сохраним. И его — вернём. И Шапокляков — не потешим.

Тишина. Мужики переглядываются. Прокопыч чешет бороду. Кузнец Степан — улыбается. И вот — один за другим — мужики начинают кивать. И Докуку — развязывают. И он — падает в ноги. Не Добрыне. Всем. Всем сразу.

— Простите, братцы…

— Вставай, — говорит Прокопыч. — Две недели. И — никаких поблажек. Понял?

— Понял.

— И чтоб я тебя больше с шишками до срока — не видел.

— Не увидите.

И все — смеются. И богатыри — тоже. И даже Алёша — хотя у него на душе — кошки. Но он понимает: пока так — можно. Пока — община. Пока — вместе. Пока — не сон.

— А тот сон, — сказал Илья, отходя в сторону, — ты его — не забывай. Мало ли. Вдруг — не только сон.

— Не забуду, — сказал Алёша. И посмотрел в небо. Где-то там, высоко, кружил коршун. Но это был просто коршун. Не вещий. Пока — не вещий.

Дело было в конце лета — том самом, когда сенокос уже позади, а до первых холодов ещё далеко. Воздух — как мёд: густой, тёплый, пахнет скошенной травой и рекой. Богатыри сидели на завалинке у Прокопычевой избы, и им было откровенно скучно. Сеча не предвиделась, супостат притих, а греки куда-то запропастились. Словом, тишина. А тишина — она хуже сечи. Особенно когда ты привык махать мечом, а не сидеть на печи.

— Скучно, — сказал Алёша, откидываясь на траву. — Вот бы чего-нибудь…

— Чего? — не понял Добрыня.

— Не знаю. Чего-нибудь такого. Чтобы дух захватило. Чтобы потом вспоминать было о чём.

Илья усмехнулся:

— А помнишь, Добрыня, как мы в лапту играли? — сказал он, глядя куда-то в небо.

— Лапту? — Добрыня аж подпрыгнул. — Это когда Попович мяч в лес запулил, и мы его до самой ночи искали?

— Не я запулил, а он сам улетел! — возмутился Алёша. — Я тогда как залепил — думал, до Киева долетит. А он — в тайгу. В самую глушь. И мы пошли…

А дело было так. Мяч тогда был не простой — а волшебный. Его ещё бабка Прокопычева, Аграфена, слепила по особому рецепту — из гречишной муки да трав. И потому мяч тот был тяжелее обычного, да ещё и с норовом: как ударишь — он летит не как обычный мяч, а как пушечное ядро, снося всё на своём пути. Аграфена говорила: «Это не мяч. Это Колобок. Он от всех ушёл — и от бабушки, и от дедушки. И от тебя уйдёт, если ты его бить будешь». И смеялась. А мы не верили.

А зря.

Тот удар Алёша запомнил на всю жизнь. Колобок взвился в воздух, блеснул на солнце румяным боком и ушёл в лес. Да так далеко, что только ветки затрещали. Не в кусты, не за огород — а в самую чащу. Туда, где даже днём сумрачно.

— Ну, Попович, — сказал тогда Илья. — Иди ищи.

— А чего я? Может, вместе?

— А кто бил?

— Я.

— Вот и иди. А мы — посмотрим.

И они пошли. Втроём. Потому что лапта — она ведь не для одного. Она для всех. И если один идёт — все идут.

Лес встретил их тишиной. Не той, что бывает на поляне, а другой — густой, как смола. Сосны — высоченные, в три обхвата. Мох — по колено. И ни одной тропинки.

— Эх, — сказал Добрыня, — надо было тебе, Попович, силу удара рассчитывать.

— А кто ж знал, что он такой тяжелый? — оправдывался Алёша. — Я думал, он сейчас упадёт. А он — в самую чащу. Как ядро.

И только они это сказали — как из-за сосны вышел старик. Высокий, борода — как мох, глаза — как угли. Одет в рогожу, лапти — лыковые, а в руке — суковатая палка. Леший. Собственной персоной.

— Кто такие? — спросил он, не зло, а как-то устало. — Чего в лесу делаете?

— Мяч ищем, — честно сказал Алёша. — Колобок. Гречишный.

Леший хмыкнул:

— А, этот. Видел. Пролетел тут. Прямо вон туда, — он махнул в сторону бурелома. — К Бабе Яге. Уже третий день у неё гостит. И скажу я вам: у неё там — не жизнь, а ад. Я вчера мимо проходил — слышал, как она кричит. Такие слова — я даже повторять не буду.

— Что он там делает? — спросил Добрыня.

— А вы сами зайдите. Увидите. Только я предупреждаю: там сейчас — не изба. Там — поле боя.

Избушка Бабы Яги стояла на курьих ножках. И сама изба — не страшная. Скорее — уютная. Только вот дым из трубы был какой-то... неправильный. То чёрный. То зелёный. То вообще — розовый. И ещё — из избы доносился шум. Такой, будто кто-то бил посуду. И кричал. И — это самое странное — хохотал. Противным, тонким голоском.

— Ну что, заходим? — спросил Алёша.

— А чего ждать? — Илья толкнул дверь. И она — открылась. Сама.

Внутри был — хаос. Настоящий. Скатерти — на полу. Горшки — вверх дном. Сушёные травы — по всей избе, как будто кто-то играл в снежки, только снежками были пучки полыни и зверобоя. Печь — выстужена. Стол — перевёрнут. И в самом центре этого безобразия — стояла Баба Яга. Растрёпанная. Покрасневшая. С кочергой в руках. И — с одним сапогом на ноге. Второй — где-то потерялся.

А по избе, подпрыгивая и перекатываясь, носился — Колобок. Тот самый. Только теперь он был не просто тестом. Он был — живой. Румяный. С огромным, до ушей, ртом. И — с зубами. Острыми, как у щуки.

— Сто-о-ой!!! — орала Баба Яга, размахивая кочергой. — А ну, отдай варенье! Это моё! Я его для Ивана-Царевича берегла!

— А я его съел!!! — радостно отвечал Колобок, отскакивая от стен. — И мёд съел! И сметану! И творог! И — э-э-э — что там ещё было? Ах да! Сушёные грибы! Тоже съел!

— Грибы!!! — взвыла Баба Яга. — Это были ГАЛЛЮЦИНОГЕННЫЕ грибы!!! Для обряда!!!

— А теперь они — в моём животе!!! — хохотал Колобок. — Приходи вечером — посмотришь, что из этого выйдет!

Тут Колобок заметил богатырей. Подмигнул. И — с разгону — врезался в печь. Печь — ойкнула. Из неё посыпалась сажа. Колобок — захохотал. И покатился дальше — к сундуку. Сундук — открыл. Оттуда — достал кокошник. Надел. Кокошник — треснул. Колобок — засмеялся ещё громче.

— А ну, положи кокошник! Это моей бабки! — Баба Яга бросила кочергу. Промахнулась. Кочерга — влетела в окно. Окно — разбилось. Ворона — та самая, ручная — с испугу каркнула и слетела с жёрдочки. И спряталась — под лавку.

— Куда?! — заорала Баба Яга. — Я кому сказала — сидеть! Не бросай меня!

Но ворона — не слушала. Ворона — дрожала. Потому что Колобок — уже катился к ней. С ухмылкой. С кокошником на макушке.

— Ворона!!! — крикнул Колобок. — Иди сюда! Я тебя съем!!! Шутка!!! Я тебя — поцелую!!!

Ворона — заорала. И — взлетела. И — села на печь. Колобок — за ней. Печь — задымилась. Ворона — на стол. Колобок — на стол. Стол — затрещал. И — развалился.

В этот момент Баба Яга заметила богатырей. И — это надо было видеть — её лицо изменилось. Из злого — в умоляющее. Из бешеного — в слезливое.

— Илюшенька!!! — запричитала она, бросаясь к нему. — Родненький!!! Забирайте его!!! Забирайте!!!

Илья остолбенел:

— Кого?.. Колобка?.. Так мы его и ищем.

— Да забирайте хоть сейчас!!! — Баба Яга всплеснула руками. — Только прочь из моей избы!

Но тут Колобок — прыгнул на печь. Печь — застонала. Из неё — вылетело полено. Полено — попало в лоб Бабе Яге. Баба Яга — ойкнула. Но не упала. Только — прижалась к Илье.

Богатыри переглянулись. Илья поднял бровь. Добрыня усмехнулся. Алёша скрестил руки на груди.

— Слышь, бабуля, — сказал Илья, аккуратно отстраняя её. — А с чего ты взяла, что мы его с собой заберём?

— Как — с чего?! — Баба Яга округлила глаза. — Вы же за ним пришли! Он ваш!

— Наш-то наш, — Добрыня почесал бороду. — Только гляжу я, он у тебя тут неплохо устроился. Кокошник вон примерил. Может, пусть остаётся? Нам с ним хлопот не оберёшься, а тебе — веселее.

— ВЕСЕЛЕЕ?! — задохнулась Баба Яга. — Он мне всю избу разнёс! Ворону довёл!

— Ну так это ж любовь, — хмыкнул Алёша. — Стерпится — слюбится.

— НЕТ!!! — Баба Яга упала на колени. — НЕ ОСТАВЛЯЙТЕ МЕНЯ С НИМ!!! Я вам всё отдам!!! Ступу отдам! Ковёр-самолёт! Гусли!

Илья сделал вид, что задумался. Потом вздохнул:

— Ладно уж. Так и быть. Спасаем тебя, старуха. Давай сюда клубок путеводный и мешок репы — и мы его забираем.

— Да хоть два мешка!!! — засуетилась Баба Яга. — Хоть три!

— И ещё, — Илья наклонился к ней, — ты нам расскажешь, почему он такой быстрый и зубастый.

— А это, — Баба Яга понизила голос, — потому что он из гречки. Гречка — она на Руси — сила. Пока вы её едите — вы непобедимые. А как перейдёте на пшеницу — на белый хлеб, на сдобу — так и конец вам. Слабость в нём. И болезни. И изнеженность. Поняли?

— Поняли, — кивнул Илья. — По рукам.

Колобка — забрали. Клубок — взяли. Репу — на телегу. И — ушли. А Баба Яга — стояла на крыльце. И, широко улыбаясь своей обаятельной беззубой улыбкой, махала им платочком вслед.

А богатыри — ехали. И смеялись от души. И Колобок — катился с ними:

— А помните, как я ей в печь — плюнул? Она думала — пожар. А это — я. Смешно было.

— Смешно, — согласился Алёша. — А чего ты ворону — до смерти напугал?

— А она, дура пернатая, думала — я лёгкая добыча! — с гордостью заявил Колобок. — Подлетела поближе, клюв разинула, нацелилась склевать меня с потрохами. А я не будь дурак — подыграл ей. Замер, лежу себе, как смачный калач на торговой лавке. Она совсем осмелела, подлетела вплотную, а я её — хвать!

Колобок мечтательно вздохнул.

— Эх, жаль, вырвалась, перья только остались. Я бы потом долго чилился... Месяц лежал бы себе в дупле, ворону переваривал (смачно облизнулся при этой мысли).

— Тьфу на тебя, обжора гречишный! — рассмеялся Добрыня. — Поехали уже доиграем партию в лапту, пока твое брюхо бабкино варенье не успело переварить!

И — все заржали. И — покатили дальше. Домой. Где — сенокос. И — зима. Туда, где их ждали новые забавы, но старые традиции.

А в тайге — Леший вышел на опушку. Прислушался. Тихо. Не кричит Баба Яга, не летают поленья, ворона не каркает благим матом. Только сосны шумят да белки по веткам скачут.

— Эх, — Леший расправил плечи и улыбнулся во все свои мшистые зубы. — Хороши богатыри! И ведь не просто так пришли — порядок навели, старуху от лиха избавили. Теперь и мне, Лешему, спокойнее: лес — он тишину любит, а не балаган. Ну, давайте, давайте, витязи! Идите с Богом! И Колобка своего держите крепче — а то он у вас ещё кого-нибудь охомутает!

И махнул им вслед суковатой палкой — то ли шутя, то ли благословляя. А лес — он всё видит. И всё понимает. И своих — не забывает.

Сеча была злая. Супостат — в кольчугах, с мечами длинными, с щитами тяжёлыми, — наступал волной. И волна эта была уже третьей по счёту. Первую отбили. Вторую — тоже. А третья — шла. И было видно: эту — не отбить. Потому что богатыри устали. Кони — загнаны. Щиты — пробиты. И даже Добрыня, который обычно держался до конца, уже еле стоял на ногах.

— Ну что, братцы? — крикнул Илья, заслоняясь щитом от очередного удара. — Помрём красиво?

— Красиво — это когда песню поют, — прохрипел Алёша, — а мы тут как собаки…

— Ничего, — отозвался Добрыня, — и собака — тварь божья.

И тут — случилось. Небо потемнело. Не тучами — нет. Чем-то другим. Тяжёлым. И с неба — скатилось. Прямо в середину супостатской рати. Что-то круглое. Румяное. Огромное. С глазами — как у кота. И с огромным ртом. Волшебный Колобок.

— Кто это? — спросил Алёша.

— Не знаю, — сказал Добрыня. — Но, кажется, он за нас.

И точно. Колобок не стал размахивать никаким оружием — у него и рук-то не было. Он просто разогнался. Да так, что земля задрожала. И влетел в первый ряд супостатов, как пушечное ядро. Раз — и трое полетели кувырком. Колобок отскочил от щита, как бильярдный шар, ударился о дуб, срикошетил и снёс ещё четверых. Он носился по полю с бешеной скоростью, отскакивая от деревьев, камней и самих врагов, сея панику и хаос. А когда кто-то пытался его схватить — Колобок просто открывал свой огромный рот с острыми зубами и щёлкал ими так, что от смельчаков оставались только пятки.

Три минуты — и всё было кончено. Супостат бежал. А Колобок — стоял посреди поля. Целый. Довольный. И улыбался во все свои тридцать два зуба.

— Ну, здорово, — сказал Илья, подходя ближе. — Ты откуда?

Колобок молчал. Только глазами сверкнул. И покатился — в сторону дома. Богатыри — за ним. Потому что поняли: он не просто так пришёл. Он — путь указывает.

Дорога была долгой. И по дороге они разговаривали. О разном. И о Колобке, конечно. Тоже.

— А из чего он, интересно? — спросил Алёша, разглядывая своего спасителя.

— Из гречки, — сказал Добрыня. — Я его бок рассматривал. Там гречишная мука. И травы. И что-то ещё. Пахнет — как в детстве.

— Это Аграфена. Она его лепила. Наверное, по особому рецепту.

— А почему не из пшеницы?

Добрыня задумался. Потом сказал:

— Потому что гречка — она наша. Исконная. Она на Руси — уже сколько веков. Дольше, чем пшеница. И она — не баловство. Она — сила. Пшеница — это праздник. А гречка — это жизнь. Каждый день. Она — не изнеживает. Она — укрепляет.

— А что, пшеница — изнеживает?

— Ещё как, — вступил Илья. — Ты помнишь, что было, когда мы у немцев попробовали их булки? Белые, мягкие, сдобные? Мы потом три дня животы держались. А почему? Потому что наш живот — он не привыкший. Он к грубой пище привык. К ржаному хлебу. К гречке. К репе. А если человека кормить только белым — он слабеет. И не только животом. Духом тоже.

— Это как?

— А вот так. Человек, который ест простое, — он и думает просто. О земле. О роде. О деле. А человек, который ест изысканное, — он думает об изысканном. О балах. О нарядах. О том, как бы ещё чего-нибудь такого. И незаметно для себя становится… как это греки говорили?

— Изнеженным, — подсказал Алёша.

— Во. Изнеженным. И слабым. И зависимым. Ему уже не о родине думать хочется. А о том, где бы ещё булочку достать. И кто её даст. И что за это надо сделать. Понимаешь?

— Понимаю, — тихо сказал Алёша. — Значит, Колобок наш — он не просто хлеб. Он — символ. Того, что мы — не такие. Мы — другие. Мы — из гречки. Из земли. Из простого. Из настоящего.

— Именно, — кивнул Илья. — И когда мы его потеряли — мы чуть не потеряли себя. Потому что забыли: не в белом хлебе счастье. Счастье — в том, что этот хлеб — твой. И ты его сам испёк. Из своей муки. На своём огне. Своими руками.

Дома их ждали. Прокопыч — с чаркой. Аграфена — с пирогами. Баба — с квасом. И Докука — тот самый, что недавно был на выселки отправлен, а теперь вернулся. Потому что община за него просила. И простила. И он — исправился. И теперь стоял у околицы. И улыбался. Тоже.

— Ну что, — сказал Прокопыч, поднимая чарку, — за победу?

— За победу, — согласились богатыри.

— А где Колобок? — спросил Алёша, оглядываясь.

А Колобка — не было. Он исчез. Так же внезапно, как и появился. Только след остался — на пыльной дороге. Круглый. Как будто кто-то катился. И — укатился.

— Ушёл, — сказал Добрыня. — Опять ушёл. Но теперь — не потерялся. Он просто — вернулся. Туда, откуда пришёл. К Аграфене. Или к Бабе Яге. Или — в сказку. Кто его знает.

— А если мы его снова потеряем? — спросил Алёша.

— Не потеряем, — сказал Илья. — Потому что он — в нас. Пока мы едим гречку. Пока мы помним, кто мы. Пока мы — вместе. Он — с нами. Даже если его нет рядом.

И они сели за стол. И ели гречневую кашу. И ржаной хлеб. И запивали квасом. И говорили о разном. О земле. О детях. О том, что надо бы ещё один сход собрать. И решить: как быть с теми, кто хочет нашу землю — продать. И нашу веру — забыть. И наших детей — научить чужому.

— А не продадим, — сказал Прокопыч. — Не позволим.

— Не позволим, — согласились все.

И это был не просто разговор. Это была — клятва. Та самая, которую дают не на бумаге. А — на земле. И перед небом. И перед предками. Которые — смотрят. И которые — ждут. Что мы — не забудем. Что мы — не предадим. Что мы — останемся собой. Русскими. С гречкой в крови. С ржаным хлебом в душе. С Колобком — в сказке. И в сердце.

А где-то в тайге — Леший улыбнулся. И Баба Яга — усмехнулась. И даже Кикимора — перестала считать грибы. Потому что поняла: не всё ещё потеряно. Пока есть такие, как эти трое. Пока есть гречка. Пока есть — память. Пока есть — Колобок. Гречишный. С душой. С глазами. С зубами.

И с нами.